Жил в Нотозере нойд, по имени Риз. Он много портил людей, а многим и пособлял. Наконец, под старость и сам он занемог. Все думали, что он поправится, но вышло иначе. Через несколько времени он умер и его стали бояться все еще больше, чем живого.
Гроб ему таки сделали и туда положили, но везти хоронить никто не соглашался, потому что как колдун он мог дорогой встать и другого съесть. Не смели его везти хоронить даже и сыновья.
Наконец, один таки, подобный ему, также нойд, нашелся и за назначенную плату повез хоронить покойника. Выехал он с ним вечером, чтобы утром или днем похоронить. Сперва ехал он на оленях хорошо, но около полуночи вдруг, ни с того, ни с сего, олени испугались. Он посмотрел вперед, на стороны, но нигде никого не видно и не слышно. Оглянулся назад и увидел, как мертвец сидит. Ему сделалось страшно, но он как колдун, сейчас закричал ему: “когда умер — ложись!”. Мертвец его послушался — лег.
Через несколько времени олени опять испугались. Он посмотрел опять назад и видит, что яммий (мертвец) опять сидит. Он выскочил из кережи (саней), выхватил из-за пояса нож и сказал: “ложись, а не то я тебя зарежу, если не повалишься”. У покойника, при виде ножа, зубы сделались железными, и поэтому опась (возница) пожалел, что показал нож. Нужно было показать палку или полено и тогда зубы сделались бы деревянными. Мертвец, однако, и на этот раз лег.
Опась поехал вперед, но он теперь знал, что если встанет яммий в третий раз, тогда его съест, и поэтому он подъехал к большой ели, соскочил с кережи, привязал оленей в сторону, а сам после этого стал поспешно ползти вверх по дереву. Наконец, он добрался до вершины, а яммий — нойд в это время встал и вышел из кережи.
Зубы железные чернели и скрипели, а руки были на груди так же, как и были сложены на крест, благословясь. Яммий подошел к ели, обошел ее несколько раз кругом и стал грызть ель. Сперва он грыз сучья и это сделал скоро. Наконец стал грызть и ствол. Грыз он, как россомаха, и от острых зубов летели крупные щепки.
Грыз он бойко и, наконец, ель стала почти шевелиться. Опась увидел, что дело плохо, поэтому на вершине стал сам ломать сучья у ели и бросать их вниз. Яммий, увидав это, подумал, что ель падает и перестал грызть. Так опась несколько раз отвлекал его от работы. Опась это делал для того, чтобы ель не упала до зари, а с зарею, он знал, что яммий должен лечь — умереть. Сучья наконец пособлять не стали: яммий догадался и стал грызть без остановки.
Опась после этого запел по петушьи для того, чтобы покойник испугался и подумал, что начинается утро. Пел опась так несколько раз, и мертвец после каждого раза смотрел туда, где должна быть заря, и не видя ее, продолжал грызть. Опась увидав, что ничем не может остановить, испугался. Он решился потихоньку спускаться, с мыслью, что мертвец увидев это, подумает, что он поддается ему сам. Яммий, действительно перестал грызть и стал дожидаться. Так он спускался тихонько.
Наконец, показалась заря и опась закричал: “пришла заря — поди в свой гроб”. Нойд-яммий увидел зарю, испугался, пошел к кереже и лег в гроб. Опась сошел с ели, закрыл гроб, припряг оленей и повез его к месту, где должны были его похоронить. Приехал туда скоро, вырыл могилу и гроб опустил на бок, чтобы яммий не мог встать; он знал, что если нойда положить в могилу на спину или вверх спиной, он по ночам будет вставать. Могилу он зарыл и скорей пошел назад.
Приехал и рассказал все, как было; народ стал бояться. Боялись даже в первые 6-7 лет после его смерти ходить мимо его могилы, и те, которые ходили мимо, слышали, что будто там в могиле кто-то плачет или воет. Раз мимо его могилы, в месте Ристе-Киде, проходили молодые ребята и смеялись, говоря: “был большой нойд, да тут и лег”.
